Я вышел от Матвеева (ответственный секретарь «К победе коммунизма!») и направился к себе – десять шагов. Миновал открытую дверь кабинета Сенькиной, в котором она восседала за печатной машинкой с «беломориной» в зубах. Все в редакции, кроме главреда, держали двери своих кабинетов открытыми – чтобы видеть перемещения, и чтобы орать.
– Бокова, у тебя чай остался? – орала Сенькина в конце обеда.
– Кондрякова, у тебя чай остался, Сенькина спрашивает? – орала Бокова через стенку.
– Закончился! – врала Кондрякова.
– У Кондряковой чай! – орала Струтинская, чей кабинет был напротив и они, две журналистки отдела партийной жизни, ревностно контролировали каждое действие друг друга.
– Кондрякова, сволочь, делись чаем! – орала Сенькина.
– Я всегда говорил, что Кондрякова – сволочь, – заговорщически спокойно говорил Козлов и с чашкой, по-кошачьи тихо, заходил к Кондряковой. – Владимировна, ты ж одна здесь нормальная, налей чаю. Из деревни привезла вкусненькое? Делись.
Я уже входил в свой кабинетик, как по третьему редакционному
этажу прогромыхало сенькинское тяжелое басистое:
– Мальчонка, вернись!
Через секунду я стоял на пороге кабинета Сенькиной:
– Чего, Зоя Сергеевна?
– Заходь!
– Я провоняюсь табаком.
– Ты пропитаешься духом творчества, тебе на пользу. Тебе восемнадцать исполнилось?
– Месяц назад.
– Можешь смело курить, но я не настаиваю. Ты к Матвееву чего бегал? – через густой дым папиросы я видел страшный, пробуравливающий меня насквозь взгляд Сенькиной. – Матвеев, к тебе мальчонка чего бегал? Писанину сдал?
Вкрадчиво появился Матвеев – между кабинетами три шага:
– Парень хороший репортаж принес, вот, думаю, надо поставить.
Сенькина – властно:
– Какой репортаж?
– Хороший, на молодежную тему, – не дал мне открыть рта Матвеев.
– Объем?
– Полоса.
Сенькина прикончила папиросу о пепельницу и, развернувшись на стуле вполоборота в сторону так и оставшегося в дверном проеме Матвеева, рявкнула:
– Валера, не думай даже. Где молодежная тема, и где Обьнефтегазгеология! Я неделю лазила с Пархомовичем по производству, очерк горит! Молодежь подождет.
– Но…
– Матвеев!
Мой репортаж провалялся в папке ответственного секретаря месяц или два. Каждый день я начинал с захода к нему:
– Что с репортажем по молодежи? Что со статьей по торговле? Когда интервью с Фарадой?
Матвеев неизменно тяжело вздыхал и тихо, по-профессорски изрекал (он единственный, кто не орал в редакции; ну, может, еще я – и то, это скоро кончилось):
– Ты, главное, не расстраивайся, тексты у тебя хорошие, выйдут. Распихаем. Видишь, постоянно что-то актуальное и увесистое появляется. А Зоя Сергеевна берет массой.
– Так сократите! Что за масса еще?
– Мальчик, я все слышу! – орет остроухая Сенькина.
– А и слышьте! – вдруг прорвало меня. – Я месяц пробиться не могу!
В кабинет ответсека влетела Сенькина:
– Я вам говорила: он нам еще покажет! Без году неделя работает, уже указания дает, кого и как сокращать! Нахальный мальчонка.
– Мальчонку не троньте! – орала моя кураторша Людмила Бокова через три кабинета. Все всё слышат.
– Валера, не поддавайся! Я тебе ЗСК сдала, поставил?
Бедный Матвеев опять вздохнул:
– Там целых две полосы, Зоя…
– Матвеев, поставил, спрашиваю? Ясавеев ждет. Валера? Твое молчание играет против тебя.
– Да поставил, поставил! Завтра… поставил.
– Валера, ты хоть и поэт, но у меня красный диплом по русскому языку. Или поставил, или завтра – это разные вещи.
– Зоя Сергеевна, завтра, точно, – Матвеев боялся смотреть мне в глаза. Сенькина победоносно исчезла.
Я вдруг проявил наглость:
– Давайте я сокращу Сенькину?
У Матвеева от ужаса даже очки вспотели:
– Ты не понимаешь!
Это невозможно не политически, а чисто творчески: она берет, повторяю, массой.
Творческой массой! Она так пишет, что нельзя выбросить не то что ни строчки, а
даже слова – вот как у нее связанно получается, одно перетекает в другое,
уберешь слово – теряешь все! Сенькина – гений крупной формы. Она по мелочам не
разменивается.
Возвращаясь к себе, я, как в замедленной съемке, глянул на Сенькину. Она дымила «Беломором» и творила очередную гениальную массу – верный признак того, что мои заметки отодвигаются на еще более неопределенный срок. Сенькина мне представилась атомным ледоколом: мощным, идущим по начертанной прямой, не юркающим туда-сюда, а твёрдо понимающим цель.
Позже, когда я дорос до права быть дежурным по газете и, соответственно, мог вносить правки в тексты, взялся за пару рукописей Сенькиной – «ради спортивного интереса», и попробовал сократить. Задача, действительно, оказалась невыполнимой: Сенькина писала, словно вязала крючком, из одной нити получалось идеальное повествование. Каждый ее текст был массивен, обстоятелен и, при этом, чрезвычайно стройным и логичным, ни слова штампа или пафосного графоманства – излюбленного жанра маститых журналюг.
Потихонечку я учился у своих наставников журналистской писанине, и даже стал конкурировать с ними по количеству опубликованных материалов. Частенько выдавал «крупные формы», они же «кирпичи» – материалы на полосу, а то и на целых две. Сенькина не злобилась и даже похваливала меня. Редакция жила своей размеренной жизнью, каждый день в одно и то же время третий этаж содрогал зов Сенькиной:
– Пошли все на етьбу!
Обед, значит. Те, кто не перекусывал по кабинетам, собирались в ближайшие столовые – «Космос», или на углу Мира и Маяковского. А могли и перекусывать по кабинетам – частенько и у Сенькиной. Тогда-то и звучала перекличка про чай. Приносили каждый кто что, но точно всегда были хлеб и рыбные тефтели в томатном соусе. Вонища стояла – мама дорогая.
В газете сменился главный редактор, и становилось всем день ото дня грустнее и грустнее. Двери кабинетов чаще оказывались прикрытыми, «на етьбу» никто никого не звал, чаи гоняли чуть не шёпотом, и как-то за год с небольшим товарищеский боевой дух «Сургутской трибуны» поник.
Время в стране было такое, вертлявое. 1991 год, дефицит, талоны, инфляция. Редактор, Николай Баталов, по знакомству доставал в Сургутнефтегазе продуктовые пайки, которые распределялись между работниками. Платить редакция могла только строчками. И Баталов решил взять обстоятельное интервью у гендиректора СНГ Владимира Богданова.
– Слышал, Баталов тебя хочет потащить на Богданова? – спросила Сенькина в один из походов в столовую «Космос». – Пойдешь?
Я не слышал. Баталов вел своеобразную кадровую политику: он по очереди заигрывал с молодыми журналистами (а нас было таких несколько к этому времени, причем среди «молодых» я был самый молодой по возрасту, но при этом самый «долгожитель», то есть работал аж два года), делая своим фаворитом то одного, то второго, то третьего. Старый состав новый редактор не жаловал, и свою редакцию он, видимо, надумал строить на свежем фундаменте, с молодняком, полным сил и задора. Я как раз был у него в фаворе. Мне даже зарплату назначили такую же, как у «стариков».
– Так пойдешь? – переспросила Сенькина.
– Ваша же тема, – ответил я, хотя на интервью к Богданову мне, разумеется, очень захотелось.
– Тебе пора уже на серьезные вещи переходить, не будешь же ты всю жизнь чиновниками заниматься (как в воду глядела). – Сенькина сказала это без всякого кокетства – знаете, когда обиду маскируют под нарочитое благородство?
Одного к Богданову редактор меня не пустил, ходили вдвоем. Три часа разговора про вентили и задвижки.
– Ну что, скукота? – подстерегала меня на следующее утро Сенькина. Ей не надо было ничего объяснять.
– Смертельная. Я сумел воткнуть единственный вопросик.
– А что Богданов?
– Подарил журнал про вентили и задвижки.
– А что Баталов?
– Восхищался Богдановым.
– Следовало ожидать.
– Почему не предупредили?
– Ты бы тогда не пошел.
– Ну, и не пошел бы.
– А опыт набирать в кабинете будешь? Духом творчества как напитаешься?
Увы, дух творчества в новой редакционной обстановке был все не аппетитней. Некоторые из нас посматривали по сторонам, искали возможность приработка, а лучше – нового полноценного заработка. На этом фоне я впервые (и единственный раз) в жизни рискнул заняться торговлей продуктами. Мой товарищ Саша Кайгородцев дал наводку: в день аванса народ в промзоне скупает любые продукты по пути с проходной до автобусной остановки. Я выпросил «под реализацию» фуру колбасы у героя моего недавнего проблемного репортажа – известного тогда предпринимателя Вазгена Шахназаряна. Мы поставили фуру прямо перед проходной завода «Стройиндустрия».
Несколько тонн сервелата улетели за час, я с компаньоном заработал какие-то невообразимые по сравнению с моей зарплатой деньги. На часть из них мы тут же помчались кутить в Москву и, между прочим, в несгоревшем еще легендарном «Славянском базаре» угощали мою тогдашнюю подружку по «Сургутской трибуне» Наташу Тименкову с ее приятельницами. «Накутили» так, что у самой же Тименковой через пару дней занимали деньги на обратную дорогу, но это уже другая история… Но, все же, большую часть денег я потратил на открытие уже вовсю мной организовываемого информационного агентства СИА-ПРЕСС – хотя и это совсем другая история.
А пока я на последнем издыхании дорабатывал в «Трибуне». На
одной из планерок Сенькина – при всех – вдруг выдает:
– Тарас, это правда,
что ты колбасой торгуешь?
Это был самый кошмарный кошмар, который я мог представить. Я
умер от стыда на месте, но умер с раскрытым настежь ртом и полными испуга
глупыми глазами. Мне нечего было возразить, но я все равно зачем-то промямлил:
– Нет… с чего вы взяли?
– Чего ты смущаешься? Я, наоборот, восхищаюсь. Все успеваешь, талант, – совершенно по-доброму сказала Сенькина. Совершенно по-недоброму на меня смотрел редактор.
Скоро я уволился. Уволились и почти все мои старшие по званию боевые редакционные подруги, в том числе и Зоя Сенькина. Кончилась яркая эпоха прекрасной газеты. В 1992-м она мне звонит:
– Возьми на работу.
– Я вас… боюсь. Вы масштабна.
– Я тоже боюсь. Ты шустрый. Будем бояться вместе.
– У нас разные подходы.
– Моя эпоха кончилась. Но мне надо жить.
– Окей.
Сенькина проработала у меня несколько месяцев и, действительно, я не совладал с ее масштабом. Мы попрощались, но не навсегда: частенько переговаривались, при возможности с удовольствием встречались. После ухода из «Сургутской трибуны» она больше не работала в больших редакциях и вообще ушла в тень, не очень понимая и принимая «новую эпоху». Особенно ее злило то, что происходит в журналистике, которой она отдала жизнь и в которой равных ей не будет очень долго. Можно только представить чувства человека, пережившего взлет мастерства и утрату профессии. Когда она ушла из газеты, ей было всего 45 лет. Девочка, по моим нынешним меркам.
