Почти половина российских компаний с оборотом до 20 млн рублей работает без прибыли, а, по оценке Торгово-промышленной палаты, в первом квартале в такой ситуации оказались уже 65% предприятий. Бизнесмены сталкиваются с падением спроса, дорогими кредитами, ростом налоговой нагрузки и неопределенностью, из-за которой все чаще думают не о развитии, а о том, как сохранить свое дело. Как эта ситуация отражается на Сургуте и Югре, мы обсудили с депутатом Думы города, председателем совета Сургутской торгово-промышленной палаты Владимиром Болотовым.
– Сегодня все чаще говорят о кризисе малого бизнеса. Насколько цифры, озвученные на федеральном уровне, совпадают с тем, что вы видите в Сургуте и Югре?
– Я бы, знаете, выразился так: в Сургуте ситуация чуть-чуть лучше, чем в других городах округа. Почему? Потому что Сургут все-таки, назовем так, экономическая столица ХМАО, всегда характеризовался более высокой покупательской способностью.
Но и здесь происходит примерно то же самое, что и во всей России. Мы же не можем существовать автономно от экономических процессов, протекающих на просторах нашей Родины.
Если кратко − ситуация тяжелая. Просто не хочется быть паникером в этой истории. Но в то же время, вы знаете, меня так воспитали, что гораздо лучше признавать наличие сложности и понимать, что в этой связи надо что-то предпринимать, осознавая, что количество инструментов в этом контексте ограничено. Об этом мы и говорим.
Есть три основные причины сложившегося положения дел. Первая причина, назовем это так, – денежно-кредитная политика. Она касается не только предприятий. По факту, если мы возьмем еще немного назад, до половины выручки в ряде отраслей составляла выручка, основанная на потребительском кредитовании. Где сейчас потребительское кредитование? Сколько его выдается? Я думаю, цифры вы можете сами посмотреть.
Они печальные в том отношении, что это минус спрос. И мы понимаем, что ставка, которая сейчас есть в районе 20-21% по самой льготной и 25-27% − реальная, – это та ставка, которая выходит за пределы 99% видов бизнеса. Ну не существует сейчас такой рентабельности, чтобы отдавать такую ставку и еще что-то сверху зарабатывать.
И ситуация, когда предприятия все-таки берут кредиты под такие проценты, говорит о том, что у них просто нет другого выхода. Необходимость исполнения обязательств перед крупным заказчиком, попытка настроить какие-то фронты работы на будущее и так далее. Это не потому, что это рыночно-экономические просчеты, а потому, что по-другому поступить просто невозможно. Поэтому мое глубочайшее убеждение: денежно-кредитная политика в наших условиях – это прям такая удавка на шее бизнеса.
Вторая составляющая – это, безусловно, повышение налогов. Они, если говорить в абсолютных выражениях, для малого и среднего бизнеса выросли в два раза.
У меня почему-то такое странное восприятие: не надо стесняться говорить о том, что по факту мы имеем ситуацию военного налогообложения. И нужно просто говорить: «Ребята, вот это для того, чтобы...» И пояснять ситуацию.
Допустим, мы все живем в одной стране, разделяем общие ценности, никто не спорит. Но преподносится это немного под другим соусом, пытаются как-то завуалировать и так далее.
В моем понимании нужно дать четкий сигнал, что да, такое налогообложение будет до тех пор, пока будут продолжаться военные действия. И тогда хотя бы будет какое-то понимание, что рано или поздно это закончится. Потому что сейчас пока есть ощущение, что это просто такой виток экономической модели, который уже никуда назад не откатится. И это тоже очень плохо влияет на восприятие бизнесом будущих перспектив.
Ну и третья ситуация – это все-таки кризис потребительского спроса. Нужно понимать, что люди живут и дышат с нами одним и тем же воздухом, я имею в виду – с бизнесом. И на них все это также сказывается.
Причем в данном случае потребительский спрос упал и в сегменте бизнеса. То есть, грубо говоря, сам бизнес тоже выступает потребителем многих услуг.
И мы понимаем, что если говорить конкретно про наш регион, то основной потребитель у нас здесь – как бы мы ни говорили про диверсификацию и все остальное – это, можно сказать, вертикально интегрированные нефтяные компании. И нужно осознавать, что в условиях санкционного давления, различного рода действий недружественных стран у них тоже есть сложности. И они эти сложности проецируют на сокращение со своей стороны, скажем так, заказов − на строительство, на поставку материалов, оборудования и так далее.
И все это по цепочке транслируется на всю экономику. Потому что нужно понимать, что цепочка очень сложная.
Допустим, банально, стали меньше отсыпать дорог. Это не только одно предприятие, которое занималось отсыпкой дорог, стало меньше работать. Оно стало меньше покупать машин, эти машины стали меньше производить на заводе, на заводе сократили 20 человек. Это такая короткая часть этой цепочки, условно говоря.
А если взглянуть более широко, то смежников гораздо больше. И все эти смежники так или иначе чувствительно воспринимают ситуацию, когда основные заказчики сокращают свои расходы, действуя в своих экономических интересах.
Вот три основные причины, которые имеют место быть. Проблема в том, что они еще и действуют все одновременно. Не какая-то одна, потом другая, потом третья, а все сразу.
– Вы сказали, что нужно что-то предпринимать. В этих условиях вообще возможно как-то повлиять на ситуацию в значительной мере? И кому нужно что-то предпринимать? Правительству? Самому бизнесу?
– Бизнес ничего не ждет, он уже предпринимает. Можно так выразиться: режет издержки. Что это означает? Сокращаются программы развития, сокращаются программы автоматизации, сокращаются программы, в том числе по увеличению штатной численности. Где-то происходят локальные сокращения. Мы все это видим.
Бизнес сейчас экономит на всем, сокращает издержки. Он ничего не ждет, потому что вынужден так действовать. В противном случае, если он просто будет чего-то ждать, то через квартал-другой обнаружит, что он банкрот и обязан подать заявление о банкротстве.
Что все ждут от правительства? На самом деле то, чему лично я не нахожу объяснения. При том, что я, может быть, не великого ума экономист, но у меня есть экономическое представление. Я учился экономике, у меня есть ученая степень в области права, я занимался политикой. Я не понимаю, почему мы имеем такую ставку кредитования Центробанка. Просто не понимаю. Если они боятся спекулятивных сделок, так ограничивайте конкретно спекулятивные сделки на рынке ценных бумаг, на рынке валюты.
На сегодняшний момент, в моем понимании, эта денежно-кредитная политика – такой стоп-кран, который на поезде экономики дернули и отпускать не хотят. Ну нельзя так ехать, условно говоря.
Это то, что можно, на мой взгляд, сделать. И да, инфляция в этом контексте может вырасти, мы понимаем. Но, знаете, я так четко еще помню начало 90-х, середину 90-х, начало 2000-х, когда инфляция была сначала очень большой, потом просто большой.
И, вы знаете, все проходило по кругу: повышалась стоимость товаров, повышалась стоимость услуг, потом повышалась зарплата. И вот так потихоньку все это крутилось, обеспечивая общий баланс и синхронизированность системы.
А сейчас у нас такая история, когда все стоит и ничего не развивается. Поэтому, на мой взгляд, сама цель борьбы с инфляцией совершенно неправильная, и она наносит огромный вред нашей экономике.
– В исследовании говорится, что многие компании работают без прибыли. Это в том числе типично для сургутского малого бизнеса?
– Знаете, я бы на вашем месте устроил анонимное анкетирование или взял бы несколько интервью. Почему? Потому что я имею непосредственное отношение к управлению рядом объектов коммерческой недвижимости, где, допустим, представлено больше 300 операторов торговли разного вида.
И, поверьте, у многих задача состоит не в том, чтобы получить прибыль, а в том, чтобы как-то сохранить предприятие, понимаете? То есть пережить эти тяжелые времена с надеждой на то, что потом все восстановится.
Поэтому, на мой взгляд, эта оценка еще весьма оптимистична. И мы, скажем так, с большой осторожностью наблюдаем, как люди реагируют на все это. Потому что на самом деле, понимаете, это из разряда аутотренингов. Встал с утра, умылся, побрился, сказал себе: у тебя все хорошо, – и ты стараешься под это подстроиться.
И то же самое с бизнесом. Есть такое понятие – экономический, не знаю, энтузиазм, климат, чтобы люди понимали: да, сейчас тяжело, но завтра будет хорошо.
А сейчас, к сожалению, развивается такой экономический пессимизм, когда люди не понимают, на какой период и что нужно планировать, когда это закончится по объективным причинам. И поэтому это тоже ставит на «стоп» многие процессы развития. Как вы понимаете, любое торможение развития означает стагнацию и откат назад.
Даже когда говорят, что оборот субъектов МСП сохранился на прежнем уровне, это означает лишь, что если применить коэффициенты инфляции, даже официальные, то, по существу, оборот в штуках, в товарах, в единицах упал. Понимаете, о чем идет речь?
Грубо говоря, раньше вы, допустим, продавали 10 пачек молока за 10 рублей, у вас был оборот 100 рублей. А сейчас вы продаете, например, пять пачек молока за 20 рублей, у вас тоже оборот 100 рублей, он не упал. Но вы в два раза меньше продали товаров.
И в этой ситуации мы уже не один год фиксируем, что рентабельность падает. Но чем хорош малый и средний бизнес? Он как раз всегда наиболее быстро, лабильно подстраивается под изменения экономических реалий.
И даже в период пандемии, выступал такой «подушкой», в которую могут уйти люди, которых выдавливают из государственного сектора, из сектора монополий по объективным причинам. Эта губка всегда впитывала и не давала выбросить людей на рынок безработицы. Понимаете?
А сейчас складывается ситуация, когда эта губка оказывается уже перенасыщена водой. И в случае чего она уже не сможет воспринять довольно большое количество человек. Не знаю, вы слышали, наверное, как в Нижневартовске одна из дочерних нефтяных компаний хотела сократить 400 бурильщиков. А вот куда им сейчас идти?
В ситуации, когда существует развитый малый и средний бизнес, это количество людей равномерно распределяется по разного рода новым проектам, начинаниям, небольшим стройкам и так далее. А когда малый и средний бизнес не развивается, это все формирует лишнее давление на государственную систему социального страхования, борьбы с безработицей и так далее. На мой взгляд, сильно недооценивается роль МСП в обеспечении экономической стабильности общества в целом.
– А для уточнения: кому сейчас хуже всего? Это торговля, общепит, услуги, строительство?
– Мне кажется, совершенно некорректно рассуждать, кому хуже. Тому, кто, извините, ходить не может? Или тому, кто видеть не может? Кому хуже? Понимаете? Это неправильный подход.
Нужно говорить, что всем. На самом деле не осталось тех отраслей, которые это не задело. Есть единичные случаи предприятий, которые работают с определенной степенью развития. Но это, скажем так, тот бизнес, который основан на комбинации каких-то монопольных условий и наличии исключительных прав на определенные продукты.
Все остальные испытывают сложности в той или иной степени. Где-то больше, где-то меньше. Но говорить о том, кому сейчас хуже, наверное, некорректно.
– Вы упомянули про покупательский спрос: люди стали меньше тратить? Действительно упал спрос? Нет ли здесь обратной ситуации? Как, например, есть «эффект губной помады», когда в экономический кризис люди чаще тратят деньги на мелкие предметы роскоши.
– Нет, тут другой эффект. Мы привыкли к тому, что перед началом инфляционных процессов, когда люди понимают: сейчас будет кризис, – они бросаются покупать машины, квартиры, телевизоры. Хотя телевизоры потом могут оказаться никому не нужны, условно говоря. Помните, как народ бросался покупать все это покупать?
То есть, по факту, мы сейчас переходим не к инфляционной модели, а к стагфляционной. Когда цены на отдельные виды товаров могут стоять на месте и даже падать – в силу того, что падает спрос.
Это не означает, что людям стали меньше нужны квартиры. Им по-прежнему нужна квартира. Но за ту стоимость квадратного метра, которая разогналась за последние четыре года, и с той кредитной ставкой, которую нужно заплатить, они не готовы ее сейчас покупать.
Ну не выросли у них в три раза зарплаты, чтобы они были готовы платить, не знаю, 20% годовых за квартиру, которая еще пять лет назад стоила гораздо дешевле. Не в два раза, но процентов на 60 – это точно. Вот в чем вся сложность. И это, на самом деле, двигается по всей цепочке.
Когда человек понимает, что уровень его благосостояния падает, он начинает трезво пересматривать свою систему расходов и понимать, что его задача сейчас – покупать самое необходимое. А это, конечно, влечет за собой падение потребительского спроса.
– Можно ли сказать, что значительно на ситуацию сейчас влияет рост издержек: аренды, коммунальных услуг, зарплат?
– Да, но на самом деле нет роста аренды. У аренды сейчас есть падение. Коммуналка растет в пределах обычных инфляционных составляющих. Я бы не сказал, что она выросла в разы.
Выросли налоги, очень существенно. Выросли в том числе зарплатные налоги, потому что резко подскочил МРОТ. И вот эта история, когда сейчас минимальная зарплата в Сургуте и в ХМАО составляет 59 тысяч рублей, она немного неправильная. Если это касается даже самого низкоквалифицированного персонала, с самыми низкими, скажем так, компетенциями.
Извините, уборщица никогда не получала 50 тысяч. А сейчас ей вынуждены платить, потому что это минимальный размер оплаты труда.
– А логистика?
– Понимаете, на рынке логистики сейчас существует кризис. Покупать стали меньше, возить стали меньше. А расходы от этого не уменьшились. Поэтому и возникают эти сложности.
Грубо говоря, вы небольшая логистическая фирма. Ваша задача – содержать 20 водителей и 20 машин. Если раньше у вас был объем заказов, не знаю, портфель заказов 40 миллионов в месяц, а сейчас он, к примеру, 20 миллионов в месяц, то затраты у вас остались, по существу, прежними, плюс-минус. Вот в чем сложность.
Поэтому говорить, что логистика сильно подорожала, я бы не стал.
С на самом деле тоже хотел бы поднять одну тему, которая в среде торговли, малого и среднего бизнеса сильно раздражает. Это наши любимые операторы – Wildberries и Ozon.
Я сейчас не говорю о том, что это прямо зло. Я приведу простой пример. Почему многие воспринимают эту конкуренцию как не очень добросовестную?
Мы по линии Торгово-промышленной палаты несколько раз поднимали один простой вопрос. Сейчас налоговая очень активно занимается тем, что выявляет самозанятых, которые работают на предприятиях малого и среднего предпринимательства, и говорит: ребята, вы должны заключать с ними трудовые договоры и платить.
Допустим, ты платишь человеку 100 рублей как самозанятому – и все, дальше его проблемы. Если он у тебя работает, ты платишь 100 рублей ему и 47 рублей государству в виде налогов, страховых взносов и так далее. То есть он тебе обходится практически в 150 рублей. Понимаете, о чем идет речь?
И налоговые органы с этим активно борются, чтобы трудовые контракты с людьми не подменяли взаимоотношениями с самозанятыми. То есть чтобы не прятали трудовые отношения.
И знаете, что удивительно? На всех логистических складах – что Wildberries, что Ozon – там практически 98% работников, угадайте кто?
– Самозанятые.
– Конечно. Мы пишем: ребята, а как? Вы нам расскажите, как это возможно, если вы нас за двух человек, не знаю, ставите под расстрельную статью и начинаете доначислять? А там на одном складе трудится пять тысяч человек – и пять тысяч самозанятых, которые подчиняются правилам распорядка, графику движения и так далее.
Мы сколько раз обращались, но не можем добиться этого ответа. И получается, что, в моем понимании, эти операторы экономят как минимум 50% от фонда заработной платы. За счет нас с вами, за счет тех, с кем они конкурируют. Поэтому у них есть возможность давать эти цены и так далее.
Я уже не обращаюсь к политике взаимоотношений с селлерами. Но тем не менее это простой пример, когда, на наш взгляд, конкурентное давление не совсем честное. Я бы так сформулировал. И в этом отношении пассивность государства мне тоже не совсем понятна.
Если мы работаем в этих условиях, они должны быть одинаковыми для всех. То есть мы понимаем, что мы не откатимся завтра обратно в каменный век и не прекратим работу всех этих площадок. Да, они уже есть. И они будут развиваться, и это нормально. Но пускай они развиваются в равных условиях.
– Но это же упирается не только в маркетплейсы? Как будто бы многие бизнесы хитрят определенным образом из-за сложившейся ситуации. Да и просто так. Или нет такой тенденции?
– Что значит «просто так»? Вы когда-нибудь видели бизнесмена, который что-то делает просто так? Он вынужден. Понимая: «Так, меня, скорее всего, накажут», как вы думаете, он скажет: «А, пускай наказывают»? Или он скажет: «Слушай, ну есть какой-то другой вариант? Нет!»
Вот два варианта: либо он завтра закрывается и увольняет, например, 20 человек, либо, как вы говорите, будет хитрить, но попытается как-то протянуть свое существование, воспринимая эти риски как какое-то неизбежное зло.
Поверьте, в бизнесе все рационально. Никто не будет заниматься созданием каких-то серых схем, если есть достойная альтернатива спокойно этот бизнес осуществлять.
– Видите ли вы уже случаи закрытия бизнеса в Сургуте или предприниматели пока стараются держаться?
– Вы откройте налоговую статистику. Бизнесы закрываются. Просто, чтобы вы поняли одну простую вещь: очень часто люди путают прекращение бизнеса и закрытие бизнеса.
Грубо говоря: все, я ставлю все на паузу, увольняю всех работников, но моя компания или мое ИП продолжает числиться в реестре. Но оборотов там нет. Это что, закрытие?
Оно существует. Просто оно не осуществляет хозяйственную деятельность, не платит налогов. И вот здесь есть такая борьба со статистикой.
Во-первых, официальная статистика говорит о том, что у нас сейчас новых компаний открывается на треть меньше, чем ликвидируется. То есть мы уже видим эту отрицательную динамику.
А вторым слоем, который мы не видим и который нам очень сложно оценить в силу того, что налоговая тайна не предполагает, чтобы налоговая свободно раздавала эту информацию, идет то количество компаний, которые де-факто прекратили свою деятельность, а де-юре существуют в государственных реестрах и продолжают в них числиться.
И, поверьте, это очень серьезная тенденция. Я думаю, что на самом деле объективную картинку мы увидим к осени, когда пройдут полугодовые отчеты по исполнению бюджета и когда мы увидим реальные цифры по налогообложению так называемых спецрежимников. То есть это все наши УСН, патенты и так далее.
