Выставка, которая подводит черту под 30 годами творчества, и творец, для которого графика − это не техника, а язык души. В «Стерхе» открылась «Линия тени» − новая выставка известного сургутского художника и дизайнера Елены Суховой. В интервью она рассказала, как рисовать под живую музыку, зачем всматриваться во взгляд человека и почему настоящая свобода − всегда немного иллюзия.
− Начну с довольно банального вопроса: почему выставка называется именно «Линия тени». И что нас ожидает?
− Начну с последнего вопроса − что вас ожидает. Это такой 30-летний итог выставочной деятельности художника-графика в городе Сургуте, где можно проследить, как менялось творчество художника, начиная с 1995 года по сегодняшний день. Как менялась эта линия в разных возрастах, условиях, после любых социальных реформ и так далее. Все, что с нами происходило за последние 30 лет.
Художник всегда рисует свое восприятие мира − независимо от любых политических составляющих, потому что он считывает эту картинку мира из души каждого человека, который его окружает. Поэтому − линии и тени.
Вы увидите именно линию в первую очередь: это тушь, перо. И уже немного цвета. Тени − это акварельные, такие небольшие теневые пятна. Есть немного яркого акрила, и также присутствует ботаническая живопись. Потому что, да, действительно был период, когда мы все были с вами закрыты в эпоху пандемии, и хотелось как-то расцвечивать свою жизнь, добавить что-то яркое в нее. Потому что вот это закрытие в четырех стенах плохо сказывается все-таки на нашем свободолюбивом нраве.
− Cкажите, как вы творите? Из чего создается образ: из музыки, из слов, пейзажа?
Первоначально ты рисуешь свою реплику. Мы все состоим из книг, которые мы читаем, из музыки, которую мы слушаем, из людей, которые нас окружают – это такой наш базис. И вот наши высказывания: кто-то высказывается пером, пишет статьи и говорит, а художник рисует вот этот образ этого мира. То есть первоначально творчество – это было, конечно, как я вижу мир вокруг себя.
И второе – мы знаем, что искусство – это средство коммуникации. Условно, я нарисовала такое что-то непонятное, 100 человек пришли, 20 человек сказали: «О, я это понимаю». Остальные говорят: «О, это вообще ерунда, это не с нами». Значит, эти люди не с тобой. А вот эти 20 – это твои. И ты так понимаешь: ты ищешь своего зрителя. И нам всем хочется единомышленников в этой жизни, чтобы тебя понимали. Это очень важно, потому что очень сложно быть непонятым.
И поэтому для художника вот это, как фраза – вот эта вот линия, рисунок – это звучит как высказывание. Это основное.
А второе – есть возможность, когда существует какой-то заказ, и ты по заказу делаешь в своем же стиле, но тебя этот заказ воодушевил. Если заказ не воодушевил – не бери его, потому что будет плохо. То есть все только по любви. Если нет любви (нигде: в работе, в дизайне, в графике) – все, это можно не смотреть, это мертвечина, это страшно, смотреть нельзя.
Только там, где присутствует вот эта любовь к миру, когда ты вошел в такой... ты слышишь эту музыку, которая тебя окружает, и можешь ее воспроизвести – вот тогда ты можешь рисовать.
− В этом также прослеживается стремление к свободе. В одном из интервью вы говорили, что рисование – это бегство к свободе. Вот что сейчас для вас свобода в искусстве?
− Это всегда одно и то же. Это всегда ты ищешь вот эту свободу, волеизъявление. Мы все в этом мире, мы все понимаем, что ее нет, но есть иллюзия свободы. Да, мы к ней стремимся, то есть это такое бегство к свободе. Но мы всегда это ищем.
И что находим? Мы находим свою индивидуальность, когда мы освобождены от чужого мнения, чужих установок. Как только нам удастся освободиться... Ну, это тоже все достаточно субъективно: объективно мы не мыслим. И даже та рефлексия, которая происходит, – это тоже достаточно субъективная вещь. Но все равно, хоть как-то ты попробуй отрефлексировать этот мир – и если у тебя хоть немного получается, это уже интересно становится, потому что тогда проявляется твоя индивидуальность.
− Какие темы, мотивы или символы чаще всего возвращаются в вашем творчестве, словно тени из прошлого?
− Вы знаете, я обожаю глаза. Я просто упиваюсь красотой человеческого глаза всевозможных людей. У всех они разные. Цвет может быть даже, как, казалось бы, одинаковый, но это такие вселенные. Очень часто я рисую глаза. Я не знаю почему. И даже в каких-то абстрактных работах это все равно может быть какой-то глаз.
И цветок. Цветок – ну я же девочка. Поэтому цветы – это красиво. У меня на выставке, на одной, один посетитель спросил с такой насмешкой: «Ну надо же, вы рисуете женщин и цветы?» Ну, абстракцию он не имел в виду. Я говорю: «Окей, ну кто-то рисует мальчиков и машины». Для меня красота – в цветах и в прекрасном лике. Вот это является для меня красотой.
− Как я знаю, вы работаете также в технике Live-art. Но тем не менее мне бы хотелось узнать: часто ли в вашей работе случается импровизация, или это все-таки продуманный образ, план?
− Тут можно разделить на три таких составляющих, вот этот любой Live-art. Есть такой, когда экстремальные условия, когда ты не знаешь, что тебя ожидает, какая музыка будет. Ты не знаешь, у тебя чистый белый лист бумаги. И это самые сложное.
Вот когда я была на Фарерах, ездила по островам с рок-группой, как раз вот это были самые сложные времена. Потому что за тобой зал, здесь ребята играют, это этно-рок, и я вообще не знаю, под что я буду рисовать. Единственное, я просила Кристиана Блэка, чтобы хотя бы длинное какое-то было произведение. И он уже так потом меня чувствовал, что видел: я не успеваю что-то нарисовать − он делал уже импровиз, и дальше продолжал это произведение. То есть мы уже так сработались с ним, он уже понимал, что я хочу делать. И вот это было очень сложно.
Когда я знаю произведение и хочу нарисовать иллюстрацию − эксмьюзицис из музыки − я прослушиваю до 70 раз. Это постоянно, эта музыка постоянно таким рефреном звучит-звучит-звучит-звучит, пока я не выделяю какое-то ядро, и не создается этот образ. Это несколько полегче, потому что ты дома, ты в комфортных условиях, ты это делаешь. И задача твоя − чтобы был образ более такой продуманный, скажем так, где ты больше рисуешь музыку.
И самый легкий − это все делают − когда мы в свободном полете, когда мы слушаем музыку, у нас хорошее настроение, мы расслаблены. Мы что-то водим рукой по листу, и у нас у всех получаются какие-то образы. Это самый простой, когда бездумно, безинстинктивно, но физиологически просто рука ведет. Скажем так, это вот три таких составляющие. Но это все интересно. Это все интересно, потому что прежде всего же это познание себя.
Не всегда, может быть, это комфортно, потому что, как вот я говорила, в случае с Фарерами − это было такое испытание. Мне было так страшно, я пришла с белым чистым листом, и я не оправдаю ожидания зрителей, − это ужасно. Потому что я сама не знала, что я буду делать и какую музыку ребята будут играть.
И это драйвово, конечно, безумно. Потом − такой адреналин. Ты выходишь, у тебя просто, когда такое «у-у-у», за тобой гул, и они увидели этот образ вместе с тобой. И тогда у меня первая работа продалась сразу − еще она мокрая была. Я рисовала, и: «Можно мне?» − Я говорю: «Да она не высохла еще, подождите». Потому что я рисую акрил, черный акрил, на заранее затонированном фоне. Не на белом − а я подумала, что там надо как-то затонировать, такие мшистые тона были и так далее.
Все удовольствие ты получаешь тогда, когда ты находишь единомышленников. Опять же − коммуникация эта случилась, ты находишь единомышленников, они в восторге, и они уже хватают твою работу, бегут, чтобы у них не отобрали, и так далее, и так далее.
− Это, получается, ваш первый опыт был?
− Нет, это не первый опыт был. Именно в таких экстремальных условиях?..
− Да-да.
− Тогда, да, был первый опыт. А до этого… Мне очень нравится музыка Сергея Зятькова. Я не так часто бываю на концертах, но мне посчастливилось быть на нескольких концертах, и я рисовала его музыку. Ну, я не думаю, что ему это понравилось, потому что у него свой образ, а я тут со своим лезу. У меня же свой образ, а у зрителей еще третий. То есть ты можешь рисовать музыку, и каждый раз, и даже с возрастом, и в разное время года, и суток, и так далее, ты, слушая одну и ту же музыку, можешь слышать разные образы.
− Но в любом случае, как я понимаю, нужен вот этот диалог, доверие к человеку, чтобы действительно начать рисовать с нуля, без знания музыки, без знания темы, без знания ничего буквально. Получается, у вас были какие-то разговоры тоже доверительные?
− Нет, это опять же вербально. Я хочу музыку. Поговорить о жизни с другом – это одно. Тогда это человек перед тобой, тогда я его портрет буду рисовать. То, что продуцирует художник или музыкант, он отторгает от себя – это другое. Это как Демиург: он сотворил этот мир, поставил его – вот, пожалуйста, любуйтесь, восторгайтесь. И ты прикоснулся к этому миру – это совсем другое. Там уже нет человека. Практически человека нет. Это продукт человеческой деятельности, продукт его ума, его души.
Но вы правы в том, что у меня был опыт не только рисования музыки, но и рисования стихов. Моя любимая коллекция посвящена работам Ольги Седаковой – «Китайское путешествие», где я иллюстрировала ее стихи. И перед первой выставкой, когда я выставляла эти работы, я ей отправила по почте, спросила ее благословения – она глубоко верующий человек. Она мне дала это благословение, и мне это было очень важно.
Она увидела мои работы – для нее они были чужды, потому что она писала одно, а я нарисовала вообще другое. Понимаете, да? И вот почему нам важна музыка, где есть человек. Мне интересна музыка, где есть место для тебя.
Вот ты слушаешь музыку – она как стена иногда, и тебя там нет. Есть только автор, исполнитель, композитор – все. Ты просто восхищаешься их трудом. Но когда она в тебя зашла, и ты там уже оказался – вот это самое такое интересное.
Я хочу сказать, что каждый может это делать. У меня был курс, я вела курс несколько лет назад: структурирование творчества. Всевозможные группы людей, которые не умели рисовать, которые с нуля и так далее и так далее, и вот постепенно-постепенно они начинали рисовать. Я вообще считаю, что заниматься музыкой, стихосложением, рисовать – это просто этапы образования человека, это каждый может. А уже дойти до творца и быть талантливым – это совсем другое. Но навыки какие-то каждый может постичь из нас. И когда говорят: «Ой, я это не могу», – это просто его не обучили этому, вот и все. Или у него не было мотивации этому учиться.
− Подскажите, как Сургут и северная природа повлияли на ваше творчество?
− Вы знаете, это же очень сложно, когда ты живешь внутри этого мира, и как можно отрефлексировать, что на тебя повлияло, что нет? Единственно, могу сказать: я не родилась в Сургуте – меня привезли в 2 года сюда. И у нас все игры были, мы играли на стройках. Вот эти горы песка я обожаю просто.
Секретики зарывали там, какие-то гаражи и так далее. Но вот эти вот стройки… У меня одна из выставок была названа как «Город из песка», потому что я просто знаю: половина Сургута насыпана из песка, где раньше мы клюкву собирали или на лыжах катались, и потом это все вот насыпное произошло и так далее.
Конечно, это повлияло. Я вам могу сказать, что в Сургуте есть все. Нам безумно повезло, но особенно, мне кажется, более старшему поколению, когда здесь был вот такой вот просто котел, варилось, такая энергетика.
Вот пример такой. Я училась в музыкальной школе. У меня обычное, классическое образование, обычное: нет никаких талантов. 8 лет, 2-й класс, актировки нет, 40 градусов. Надо идти в музыкальную школу к 08:00 часам – это ночь, зима. Я жила вот в этом районе, в соседнем доме, например. Мне надо было дойти до 1-й музыкальной школы. Меня одевали, как Филипка: ремень папин, он у меня моряк, с якорем, все дела, штаны такие на валенках, и с папочкой, где ноты лежат (обязательно, потому что в музыкальную по-другому не ходили).
И вот этот Филипок в мороз шел по темным улицам старых домов. До моста было далеко ходить, а здесь всего три автобуса шло, и там долго было стоять, и ты замерз. И по этим протоптанным еле-еле тропинкам ты шел, спускался вниз, зимой, вот в этот канал, где речка у нас там. По низу спускаться-то еще нормально, а потом так вот карабкался наверх.
А раньше не было там отопления, нам запрещали руки греть о печку. Потому что, как только ты прислонишь руки к печке – все, у тебя руки ватные, ты не сможешь ударить просто. И нас от этой печки отгоняли. Я не одна такая была – все так приходили.
С возрастом я поняла, что делал наш талантливейший преподаватель по хору. Вот представьте, мы в первом отделение пели «Погоня-погоня-погоня в горячей крови», а во втором отделении Stabat Mater Перголези, где вообще церковная музыка. Так как наши коммунистические боссы-то не знали латынь. И мы совершенно спокойно пели на любых концертах – вот такое первое-второе отделение. Представляете, какая смесь была, какой компот вырос, вообще, в этом городе? И особенно перед Олимпиадой.
То есть начали ссылать людей талантливых из Москвы и Питера, огромное количество талантливых людей, которые просто вынуждены были тут искать работу. Это был и театр, мы занимались театром, были интересные педагоги по музыке, в художественной школе. Это было очень интересное время. Вот из этого – не из природы. Наплевать на эту суровую природу, потому что человек стремится к знаниям. Ему все равно, сколько градусов, какая природа: болота там, по колено ты идешь... Но ты идешь, у тебя цель есть. Ну, если есть, скажем так.
− Давайте в завершении обсудим, как, по-вашему, изменился зритель за последние 10-15 лет, и как вы ощущаете отклик на свои выставки в Сургуте, в других городах, в странах?
− Ну, во-первых, не то, что изменился. Вот представляете, это три поколения, два поколения. Уже мои внуки ходят на мою выставку. Зритель изменился, поколение изменилось. Каждые 5 лет сменяются форматы – это совершенно другие люди приходят. Безусловно, зритель меняется. Но я могу сказать, что сейчас нет такого восхищения искусством, которое было, например, 30 лет назад. Что в картинную галерею, что на концерт, люди шли, как в храм. Вот это отношение, что реально они причастились, получили это искусство. Сейчас такого я не вижу, этого нет.
Зритель изменился. Я к этому совершенно спокойно отношусь. Пришло что-то новое, что-то интересное. Я, например, сейчас занимаюсь иллюстрацией, и в 2019 году мы создали с Андреем Чибиревым, царствие ему небесное, свой первый виртуальной музей. И тут пандемия, и очень повезло, когда ты создал, и там просто тысячами (25 тысяч, 50 тысяч) посещений этого музея шло.
− Но в любом случае сейчас интернет-форматы, они как будто бы более популярны у нынешнего зрителя. И это удобно.
− Это удобно, но знаете, мне что не нравится: ты должен все время казаться лучше, чем ты есть. Если ты обычный – по сути ты никому не нужен. А если ты более приближен к картинке, к айдолу, к которому все стремятся – да, ты тогда выигрываешь. Вот это мне не очень нравится, я считаю, что свободы меньше стало в этом плане. Потому что паттерны ограничены, и все стремятся к ним. И вы заметили, что какой бы ни был интересный блогер или какая-то страничка, они все все равно однотипные. Ну, за редким исключением. Нет такого, который вырывался прямо, и он был очень непохож на других. Все равно все в определенных рамках работают.
− Можно сказать, что сейчас нужно уметь себя продавать. Продавать не в прямом смысле, конечно, но рекламировать.
− Нет-нет-нет, это в прямом, это правильно. Вот это самое страшное для художника – это продавать себя. Потому что, знаете, исчезло вот это стремление к идеалу. То есть продавать себя – значит, ты будешь делать то, что лучше всего продается, где ты можешь заработать деньги. Опять же уход от свободы, свободы меньше и меньше. У тебя больше рамок, что ты должен сделать. И вот ты со своим этим маленьким, теперь, узелком свободы должен протиснуться в эти вот рамки, чтобы хотя бы не изменить себе.
