В Сургут приезжал театр «Сатирикон». Три дня подряд горожане могли видеть на сцене Константина Райкина в роли отставного чиновника Оброшенова из пьесы Островского «Шутники» и во время прочтения стихов Давида Самойлова и Александра Пушкина. Константин Аркадьевич дал пресс-конференцию сургутским журналистам и поделился мыслями о будущем поколении, важности театра для жителей нефтяной столицы и прибытия «молодой крови» в культурные учреждения.
– Почему вы выбрали такую малоизвестную для широкой аудитории пьесу Островского «Шутники»?
– Она неизвестна людям неискушенным, а мы можем считать себя, в некотором роде, специалистами по творчеству Александра Николаевича. Это пьеса, которую я давно знаю и люблю. Мы используем сцены из этой пьесы, когда погружаем студентов в Островского.
В процессе обучения русский артист должен пройти через драматургию Островского. Это мое убеждение профессиональное.
Мы студентов погружаем на целый семестр полностью в драматургию Островского. Эту пьесу Александр Николаевич очень любил. Он говорил, что в репертуаре любого театра российского хорошо шла бы эта песня.
То, что она не очень популярна… Так сложилось. Есть пьесы более сильные у Островского. Более яркие. Этот спектакль у нас идет уже третий год и хорошо воспринимается публикой. Там все сильные стороны Александра Николаевича, как мне кажется, отражены. Он очень человеколюбивый драматург, гуманный, очень внимателен к людям, внимателен к таким понятиям, как человеческое достоинство. Часто берет такую коллизию, как любовь и деньги. Это частое искушение для человеческой натуры.
Роли Островского – это всегда огромные подарки для артистов. А, стало быть, и для публики. Он очень демократичный драматург, зрительский, у него нет зауми. Его может воспринимать любой неискушенный зритель. Он просто не лишен эмоциональных свойств. Если дано человеку воспринимать чужую эмоцию, включаться, сострадать, сочувствовать – значит, его воспримут.
– Вы сыграли роль Оброшенова. Чем она вам интересна?
– У меня просто огромный список таких замечательных ролей. Замечательных не по исполнению моему, а в основе драматургии. Я много сыграл замечательных, дающих возможности для артистов ролей. Я роль свою люблю. Я сыграл злодеев огромное количество. И какие-то из этого пытаются сделать выводы журналисты, театральные критики: «Вот, вы любите играть злодеев».
Я просто люблю играть хорошие роли. И этим ничем не отличаюсь от любого другого артиста.
Я имею возможность, так сказать, немножко влиять на ситуацию и держать судьбу в своих руках. Ну, конечно, у меня привилегии есть. Я пользуюсь служебным положением. Но так повелось, я за это служебное положение плачу дорого. Но ролей я много сыграл хороших. И, на самом деле, я не выбираю. Это, может быть, подход немного примитивный – это маленький человек, а это большой человек. Каждый из них заслуживает внимания.
Большое искусство этим занимается – внимательным отношением к человеку.
В искусстве всегда большое внимание уделяется маленькому человеку. На этом строили свое творчество великие художники в разных видах искусства. Возьмите Чарли Чаплина, например. Весь посвящен маленькому человеку, став одним из величайших художников 20 века. Это в искусстве всегда достойная тема, а в жизни всегда наоборот. В жизни, особенно в российской, маленький человек – самое последнее звено.
Отечественное искусство, особенно 19 века, очень толкает внимание к человеку. В России никогда этого не было и продолжается эта ситуация. Поэтому любое произведение русское, обращенное вниманием к человеку – всегда оппозиционна. Потому что реальная ситуация в стране всегда противоположна по смыслу. Бездушна, равнодушна, и, более того, унизительна по отношению к маленькому человеку.
Для того, чтобы к тебе относились по-человечески, нужно быть сверхчеловеком. Либо работать сверху, либо платить сверху.
Это законы нашей жизни. Поэтому любое произведение, говорящее о драгоценности человеческой личности, всегда оппозиционно по отношению к любой власти.
– Расскажите, а кого будет смотреть поколение, которое еще не пошло в школу? Что для них будет понятным, какая культура будет говорить с ними на одном языке?
– Это вопрос почти провокационный. Они рождаются и воспитываются, если это хорошая семья, что, все-таки, бывает время от времени. Когда есть мама и папа, представления о добре и зле… И они растут иногда такими прекрасными, рождаются для счастья, и как-то они успевают стать подлецами.
На каком этапе они вдруг становятся приспособленцами, лгунами, лизоблюдами? Это мы, взрослые, их портим, понимаете?
Это вопрос искусства вообще. Все-таки, высокие произведения искусства настраивают душу на добро, восприятие чужой боли, сострадание, гуманистические позиции. Очень важно, чтобы это было. Взрослый мир, во всяком случае сейчас, заражен рядом серьезных заболеваний. Очень хотелось бы, чтобы дети избежали этого. Есть большая надежда на следующие поколения.
Боюсь, что с нами, в общем и целом, все ясно.
– А ваш папа, Аркадий Исаакович, следил за тем, что вы слушаете, читаете, смотрите?
– Следил. В свободное от работы время, которого почти не было. У нас была замечательная семья, родители никогда не воспитывали меня назидательно. Воспитывали собственным примером. Они не очень много мной занимались. Но мне кажется, можно и не много заниматься. Чтобы правильно воспитать детей, не надо прослеживать по сантиметру его жизнь. Без давления, без повсеместного контроля, потому что этот контроль – вид тоталитаризма.
– Это хорошо, когда в театр приходит «молодая кровь»?
– У нас театр, который делает ставку на молодых. Театр – это вообще дело молодых. А из стариков только очень немногие могут сохранять молодость души и скромность. Со временем даже у очень хороших артистов утрачивается желание выходить на сцену, играть новые роли, репетировать. У них появляются какие-то свои огородики, они их окучивают.
Семья – это ведь хорошо, замечательно. Но это и плохо. Она делает тебя очень прагматичным, ты начинаешь все считать. Это плохо для актерства. Ты даешь ему роль, а он считает, сколько за это время заработал бы денег.
Поэтому это очень хорошее дело, когда приходит «новая кровь» в театр, это возможность продлить театру жизнь. Потом очень важно, чтобы артист чувствовал себя не очень хорошо. Чтобы он понимал, что его все время подсиживают новые. Артист, который в напряжении, это лучше для него самого. Житейски он может с этим не согласиться, но я со стороны-то вижу, по себе знаю, потому что мои ученики работают сильнее меня самого.
Мы работаем с моими коллегами, они все моложе меня. Я вижу, что утрачиваю эти позиции. Раньше не было проблемы, чтобы вспрыгнуть, взбежать. А я уже так не могу. И я проигрываю им в энергии. Даже когда я работаю с ними как режиссер, с ними все равно надо держать ухо востро, потому что они все время могут меня уличить в том, что я чего-то не знаю. Мне все время приходится серьезно готовиться к репетиции, потому что они сами что-то предлагают и вдруг меня убирают.
Я им что-то предложил, а они предложили лучше. Это мои ученики со мной делают!
Например, Алена Разживина, которая играет старшую дочь Оброшенова. Она пришла ко мне на курс, была самая младшая в школе-студии МХАТ. Ей было 15 лет. Сейчас она ведущая артистка, она играет все. Она такая умелая, что я не могу почувствовать себя спокойно на режиссерском месте. Она говорит: «Мне не интересно так играть». И я понимаю, что то, что я предлагаю – это неинтересно для нее. Она предлагает что-то другое, и это лучше.
Мне тоже стремно, я бы так сказал. Но это хорошая стремность. Она стимулирует не расслабляться.
– Вы уже не в первый раз приезжаете в Сургут. Что бы вы оценили: город, сцену, зрителя? Может, что-то изменилось?
– Зрители здесь искушенные. Я здесь был много раз в связи с разными театральными предприятиями, так сказать. Но мы приезжаем не зря, в силу объективных обстоятельств (и, слава богу, спасибо этим обстоятельствам), здесь крутятся деньги большие, это относительно богатый город. Но здесь много искусства, много культуры. Ее никогда не бывает слишком много, но ее больше сравнительно, чем в большинстве других городов.
Здесь большой очаг интереса к театру.
Здесь хорошая публика, внимательная, доброжелательная, реактивная. По-разному бывает. Я вообще люблю не столичную публику. В ней я ощущаю какую-то непосредственность, в ней меньше снобизма. Там хорошая бывает публика, в Москве и Санкт-Петербурге. Но там много сопутствующих, не слишком замечательных свойств. Она снобистская, есть долгая внутренняя драматургия.
Как бы не прослыть дураком и лопоухим, если ты раньше всех среагируешь на что-то.
Поэтому они еще долго будут удерживаться, подозревать, не объегоривают ли их. А здесь публика более детская. Это вообще очень правильно: балдеть от театра. Я считаю себя хорошим зрителем, не люблю быть профессионалом в зале. Это важное свойство. Это ты потом можешь разобрать, чем тебе понравился спектакль.
Но сначала… Ну что, если ты профессионал, дегустатор, это что, ты не можешь напиться? Если ты дегустируешь вина, ты не можешь получить только удовольствие? Надо перестать быть дегустатором. Надо просто опьянеть от театра.
Этого достаточно много здесь. А при этом есть понимание театра, потому что сюда приезжали разные театры и разные спектакли. Я здесь смотрел спектакли у коллег, которые были совсем не простые.
Мы как-то поехали в Пермь, это было для меня большое впечатление. В город Кудымкар, 200 километров от Перми. Я до этого даже не знал, куда там ставить ударение. Но мне сказали, что мне понравится. Там живет 25 тысяч человек. И там театр. Причем, этот театр сам по себе прекрасен – такое культурообразующее учреждение. Мы привезли жесткий спектакль Макдонаха «Однорукий из Спокана» – это спектакль, который и в Москве идет с некоторыми моими предуведомлениями.
Это великий драматург, но он жесткий. Маргинальные персонажи, ненормативная лексика, без этого он не существует. Он ирландский драматург, но к нему и там неоднозначно относятся – встают, уходят со спектакля. И мы репетируем. Я говорю: «Ребят, готовьтесь. Вряд ли этот юмор будет так восприниматься, наверное, здесь не привыкли к такому».
И вы знаете, это было два самых лучших спектакля. Я был поражен, какая точная публика, которая привыкла ходить в театр. Я полюбил их прямо. Они ведь все знают друг друга! Поэтому, когда новый человек, они сразу узнают. Для них это событие – приехал столичный театр «Сатирикон». И я там хожу, городочек посмотреть. И как они здороваются! Никаких ударов локтем в поддыхало соседу, этого ничего нет. Идет несколько человек и говорят мне: «Здравствуйте, Константин Аркадьевич». Поразительно! Маленький город, но этот театр сделал из них таких прекрасных зрителей, которые воспринимают даже сложную драматургию. Прелесть какая!
